Главная | Автор | Фото | Обложка | "Камуфлет"

БОЖЕСТВЕННЫЙ ЯД

Новейший палимпсест

5 декабря 1904, Воскресенье, день Солнца

"Вследствие происшедшего на днях случая отравления зубными каплями "Анодинъ д-ра Циглера", данными по ошибке ребенку внутрь вместо ревенного сиропа, с.-петербургское столичное врачебное управление распорядилось изъять из розничной продажи аптек эти капли и без рецепта врача не отпускать их впредь до опубликования нового состава в измененном виде".

Газета "Наши дни" за 5 декабря

Душа человеческая на то и придумана, чтоб не только нутро питием обжигать, а возбуждать веселье. И ведь такая она, зараза, горячая у российского жителя, что тушить ее полагается регулярно, а воскресным днем - так непременно. Да и то сказать, что за выходной, когда трезвым ходишь, ну, не газеты да книжонки читать, в самом деле! Нет, для безделья размах требуется, чтоб гульба через край да на виду у всех. А уж чем кончиться - участком или мордой в сугроб - заранее знать не полагается.

Друзья-приказчики Леха Востряков и Петька Самохин отпущенные из хозяйских лавок, галантерейной и бакалейной, крепко блюли закон трудящего человека. А потому начали с раннего утра в кабаке Андреева, после заглянули в "казенку", взяв "маленькую" с красным сургучом за 40 копеек, затем наведались в ренсковый погреб Елисеева в конце Моховой и, прихватив бессарабского вина, пошли по Литейному проспекту. К этому часу настроение засверкало искрами, как снег под ногами.

Беззлобно пугая дамочек и провожая их спины молодецким гоготом, приятели забрели в Соляной переулок. Афиша знаменитого в столице лектория, приглашала на общедоступную лекцию "Авестийские Тайны".

- Гля, фокусы, - ткнул горлышком бессарабского Самохин. - Заглянем, чтоль?

- Да ну их, пойдем лучше к девахам деньгу тратить, - скривился Леха.

- Да ты читай: "Вход бесплатный"!

- Ну, раз так… - Леха хлопнул приятеля кулаком, - Пусть потешат факиры индийские!

В просторном зале, служившем в прошлом веке солехранилищем, набралось от силы человек десять. Аккуратные ряды венских стульев пустовали, как и сцена, на которой возвышалась обшарпанная трибуна с графином воды, да и только.

Произведя изрядный шум, приятели устроились в задних рядах и втихаря глотнули кислого вина. Лощеные мадамы взирали на плебс с плохо скрываемым презрением, что сильно раззадорило Петьку. Он ткнул Леху в бок, получил сдачу и хлипкие стульчики полетели в стороны. Дальнейшее безобразие остановила тучей строгих взглядов. Приказчики присмирели.

Без положенного фокусникам оркестра на сцену поднялся низенький господин дородных форм с редкой, но кудлатой шевелюрой, разложил по кафедре листочки, надел пенсне и степенно поклонился. Воспитанная публика ответила сдержанным аплодисментом, а вот приказчики отбили ладоши и даже завопили "браво".

Смущенный таким приемом, господин прочистил горло и начал визгливым голоском. Леха с Петькой замерли в приятном ожидании фокусов. Но толстяк принялся распинаться про какую-то персидскую книгу "Авеста", доложил, что в древней мифологии существовал божественный напиток по имени "хаома", опьянявший и приносивший божественное просветление. Это приказчикам понравилось.

- И персы не дураки были выпить! - крикнул Леха с места.

Господин поправил пенсне, сделав вид, что ничего не слышал, и полез уж совсем в дебри:

- Что такое хаома, сегодня понять трудно. Хаома была троична: символизировала и напиток, и божество Хаома, и растение, из которого его делали…

Терпению приказчиков оставалось ровно пара глотков на дне бутылки. Петька свистнул в два пальца и гаркнул:

- Фокусы желаем!

Господин за кафедрой нервно дернулся, но доклад не бросил:

- Хаома опьяняет, дает здоровье, силу, приносит ощущение радости и открывает глубокие знания. Благодаря силе хаомы, Заратустра побеждал даже смерть.

Вино закончилось, а вместе с ним и настроение приказчиков. Чтобы не дать празднику скиснуть, друзья принялись развлекать себя так бурно, что в зале послушался шепоток: "Возмутительно! Вызвать полицию!".

Впрочем, лектор упорно талдычил:

- Старые боги мертвы. На их место должны придти новые. Но новые боги придут к новым людям, которые способны принять новую пищу. Этой пищей должна стать хаома. Приняв хаому, люди станут свободны и чисты, сильны и красивы, и, наконец, возникнет сверхчеловек, о котором говорит Ницше как следующем шаге эволюции. В отличие от немецкого гения, мы считаем, что сверхчеловеком сможет стать каждый. Да, да господа, каждый из нас. Потому что…

В этот патетический момент желудок Лехи, переполненный букетом напитков, в особенности дрянным винишком, не выдержал и исторгнул богатырский рыг.

Господин запнулся о беспардонное хамство, а Петька свалился от смеха. Праздник души вернулся, но тут в первом ряду подскочила тощая девица и, тряся кулачком с орех, завопила:

- Пошли вон, быдло! Вон, мерзкие твари!

Эхо крика отразилось от стен, в зале воцарилась звенящая тишина.

Петька поднялся во все свои три аршина росту, расправил плечи и грозно спросил:

- Ты, че вякнула, тля худосочная?

Приказчик отшвырнул стулья, и пьяно качаясь, двинулся на ту, которая посмела обидеть лучшего драчуна деревни Малые Углы Псковского уезда. А чтоб совсем уразумела, на кого нарвалась, Самохин выхватил из-за голенища финку. Не для дела, а так попугать маленько.

Зрители бросились в рассыпную, требуя немедленного прибытия полиции. Но пьяному море было уже по колено, столичные манеры вмиг слетели, и он обратился в того, кем и был: бешеного мужика-медведя.

До жертвы оставалось пара шагов, когда на пути возникло препятствие. Самохин не понял, что стряслось, но схватился за живот и согнулся кочергой. Когда же набрался духа, уразумел, что двинули ему крепко и под дых. А еще обнаружил, что дорогу закрыла изящная дама, прятавшая лицо вуалеткой, судя по тонким губам и точеному подбородку, хорошенькая, стерва. Только тут до Петьки дошло, что это она и саданула.

- Любезный, тебе же русским языком приказали: пшел вон! - проговорила дама удивительно спокойно.

Самохин чиркнул ножичком для пущего форса и нацелился финтифлюшке в самое сердце, чтоб вошел как в масло - снизу вверх, все, шутки кончились, и прохрипел:

- Ну, курва, конец тебе!

Только не успел Петька и шевельнуться, как в его морду нацелился вороненый ствол. Приказчик протрезвел стремительно, отшатнулся и выронил нож.

- Ты…это…чего…бешенная? - бормотал он.

Дама не спускала верзилу с прицела:

- У тебя, холоп, пять секунд, чтобы унести ноги. Раз…

Петьку вдруг обуял такой страх, что и сказать-то совестно, здоровяк попятился, сбивая стулья, и заорал истошно:

- Ты чего удумала!

- Два…

Самохин зацепился о ножку стула, грохнулся спиной и пополз, по-тараканьи толкаясь ногой.

- Три…

Леха подхватил обезумевшего приятеля подмышки и поволок прочь.

- Четыре…

Мужики кое-как протиснулись в двери, спрятались, но Востряков не стерпел, высунулся и погрозил кулаком:

- Еще встретимся! Тебя, глиста, мы запомнили! И тебя, бешеная! Должок с нас! Наплачетесь еще!

Маленький пистолет грохнул удивительно мощно, рядом с носом Вострякова образовался пулевой скол, после чего приказчики позорно сдали поле битвы. Дама легонько дунула на ствол и, как ни в чем не бывало, кинула опасную игрушку в бархатный ридикюль. Как раз подбежал взволнованный лектор:

- Позвольте… От всего сердца… Беспримерный поступок!

Она протянула тонкую кисть в кружевах черной перчатки.

Господин впился с удовольствием, губы оторвал с неохотой, и провозгласил:

- Позвольте представиться, Александр Владимирович Серебряков, профессор.

- Искренно польщена, профессор! Чарская Ольга Сергеевна - она чуть склонила голову, но вуалетку не подняла.

- Мария, идите сюда! - позвал профессора дрожащую девушку, которая прятала лицо в ладонях. - Это мой, так сказать, маленький кружок: госпожа Ланге.

Барышня кивнула через всхлипы.

- Мария, перестаньте, не ловко... Позвольте нескромный вопрос, госпожа Чарская?

- Прошу вас…

- Что такая дама делает на скучной лекции?

- Профессор, вы явно напрашиваетесь на комплимент. Лекция великолепна! Хаома - это так волнует! Как вам удалось получить разрешение цензоров на изложение вольных мыслей?

- Они штампуют одно, а я читаю то, что нужно мне.

- Но ведь это может быть опасно?

- С недавних пор я ничего не боюсь - сообщил профессор с трагическим вздохом.

Теперь уже и Мария справилась со слезами и протянула Чарской руку:

- Спасибо, вы спасли мне жизнь.

- Не стоит. Встать против хамов безоружной женщине - требует значительно больше храбрости. Это отважный мужской поступок, поздравляю, вас!

Кажется, комплимент не пришелся барышне по душе, она нахмурилась и отвернулась под предлогом носового платка. А Серебряков решительно стушевал неловкость:

- Но каков выстрел!... Позвольте, отчего вас интересует хаома?

Улыбка Чарской под пологом вуали казалась волнующей и загадочной:

- А знаете, профессор, я с вами не согласна.

- Да? И в чем же?

- Сверхчеловека придумал Гёте.

- Ну, да, так он называл своего Фауста. И что же?

- А договор с дьяволом за душу Фауста вас не пугает? Это допустимая цена для сверхчеловека? Или человек есть нечто, что должно преодолеть? Человек есть мост, а не цель?

Александр Владимирович хлопнул в ладошки:

- Браво, Ольга!…Позвольте мне вас так называть, браво! Я не встречал женщины, способной цитировать Ницше и… так точно понять меня! Думаю, нам необходимо поговорить.

- С огромным удовольствием, профессор.

- Приглашаю вас в нашу маленькую дружескую компанию. Если захотите, вас ждут поразительные открытия. Ну, как, согласны?

- Вы меня заинтриговали. В конце концов, я давно хотела стать тем, что я есть.

Серебряков невежливо поманил пальчиком и шепнул в самое ушко за черной сеточкой:

- Надеюсь, вы опасная женщина?

Чарская, наконец, приподняла вуалетку и улыбнулась:

- Вы даже не представляете насколько.

Профессор хоть и созерцал открывшуюся красоту с изумлением, но не мог не признаться: веет от нее странноватым холодком.

7 декабря 1904, вторник, день Марса

"Близ Сумъ (Харьковской губернии) низко пролетела комета".

"Всеобщая маленькая газета С-Петербурга" за 7 декабря

В нетопленой комнате, пропитанной тоскливым духом нежилой квартиры, уж четверть часа сумерничал плечистый господин среднего роста. Он привольно разместился в дряхлом вольтеровском кресле, закинул ногу на ногу и покойно сложил руки на коленях. Идеально пригнанный сюртук скрывал излишнюю грузность. Стороннему наблюдателю могло показаться, что светский щеголь ожидает в тишине тайное свидание, но опытный взгляд сразу отметил бы выправку спины и короткий ежик волос. Несомненно, господин в партикулярном платье больше привык к офицерскому мундиру.

Где-то в стороне входной двери щелкнул ключ. Господин глянул на бляшку карманных часов, впрочем, дешевого польского серебра и одобрительно хмыкнул: стрелки показали аккурат три пополудни, гость отличался пунктуальностью.

Под шелест занавески вынырнула стройная тень, слепо огляделась, но, заметив господина в кресле, кивнула, подхватила венский стул и уместилась на скрипучим краешке.

Жандармского корпуса полковник, именно такой чин носил господин, ожидавший во тьме, не встал и руки не подал. Однако, манкирование приличиями не смутило визитера. Полковник позволил себе несколько ничего не значащих вопросов о здоровье и погоде, нетерпеливо пропустил ответы и сразу приступил к делу.

- Что нового у нашего протеже? - спросил он с удивительной интонацией, в которой искренний интерес смешался с начальственным равнодушием.

Тень, вполне привыкшая к мутным очертаниям собеседника, принялась докладывать.

Полковник терпеливо слушал, ничем не выражая отношения: ни кивнул, не поддакнул, и даже не поддержал словечком "интересно!" или хоть: "вот как?!"

Окончив монолог, фигура неуютно поерзала на деревянном седалище, но оборвать тягостное молчание не посмела.

- Благодарю вас, дражайший Озирис… - медленно выговорил полковник, разгладив полы сюртука. - Эта информация будет иметь значительный интерес. Но для вас отныне особое поручение. Куда интереснее возни с попом Гапоном и его фабричной братией.

- Но позвольте, господин Герасимов…

- Нет, Озирис, на сей раз не позволю…

Из внутреннего кармана полковник вынул картонку маленькой фотокарточки. Портретный снимок запечатлел дородного господина с обширной залысиной и роскошным нимбом кудрявых волос, сильно смахивавшего на волжского купчика.

Тень, названная Озирисом, решительно возвратила карточку.

- Прикажете следить за гостинодворцами или сразу отправите в филерский пост?

- Упаси Бог! Вы для нас такой дорогой агент. Даже слишком… Получаете больше моего заместителя. Но это к слову… Удивлен, что с вашим знанием человеческой натуры сделали столь поспешные выводы.

Надо сказать, что Герасимов блестяще владел мастерством тонких комплиментов, как, впрочем, и умением дергать рычаги управления человеческой натурой: страх и деньги. К Озирису он применял лесть, всегда успешно. И сейчас агент показал в недовольном бурчании любопытство:

- Кто же, с позволения сказать, этот упитанный сатир?

- Отставной профессор Петербургского университета Серебряков Александр Владимирович… - и, не давая возбужденному интересу перегреться, Герасимов изложил дело.

Четверть века назад Серебряков проходил свидетелем по делу студенческой террористической группы "Свобода или смерть". Самого профессора тогда привлечь не удалось, так как прямых улик против него не нашлось. Он продолжал преподавать под негласным надзором. Но год тому назад, без видимых причин, резко изменил жизнь: вышел в отставку и занялся бесплатными общедоступными чтениями. Но вместо лекций по химии, которую преподавал, навострился просвещать о забытых богах ариев.

Тревогу вызывали странные донесения из университетских кругов: бродили упорные слухи, что Серебряков, якобы, открыл что-то в древних текстах. Сплетни, умноженные фантазией, передавали, что он пытается создать философский камень, что было уж откровенным бредом завистников, каковых в научных сферах немало.

Филерское наблюдение тоже доставляло странные факты. У себя на даче в Шувалово профессор зачем-то завел корову, подолгу пропадал в полях и вообще что-то варил, смешивал и выпаривал на заднем дворе. Слухи множились, а чем занимается Серебряков, оставалось загадкой.

- Посему, вам следует познакомиться с этим господином и выяснить, над чем он работает. Такое дело осилите только вы! - закончил полковник на проникновенной ноте. Хотя на самом деле лукавил. Сменить агенту задание пришлось потому, что Озирис давно приносил откровенную липу. Видимо, революционное окружение отца Гапона, в которое его внедрили, раскусило предательство. Так что полковник решил сослать Озириса к незначительному врагу империи.

Агент для приличия поломался, давая понять, что может еще и не согласиться, но под натиском комплиментов благополучно сдался. Следующую встречу назначили на 2 января, а при любой срочности Герасимов просил телефонировать немедля.

Не прощаясь, Озирис исчез за занавеской, хлопнула дверь черного хода. В квартире, которая много лет служила местом конспиративных встреч руководителей "охранки" и их личных агентов, начальник Петербургского охранного отделения Александр Васильевич Герасимов остался в одиночестве. Не зажигая свет, прошел в прихожую, накинул пальто и вдруг от чего-то пожалел, что дал поручение Озирису: агент, конечно, толковый, но слабо поддается контролю, как бы дров не наломал, уж больно прыткий да умный.

Жандармский полковник ощутил внезапное предчувствие надвигающейся беды.

31 декабря 1904, пятница, день Венеры

"В табачном магазине купца Ларина от уроненной керосиновой лампы произошел пожар. Огонь охватил коробки с гильзами и стал распространяться на другой товар. Пожар был вскоре прекращен. Убытки от пожара могут простираться до 1700 р.".

Газета "Наши дни" за 31 декабря

1

Штатный дворник дома №* по 3-й линии Васильевского острова Савелий Пережигин под вечер отправился в трактир Степанова мирно выкушать чайку с бубликами. Но как на грех, повстречал вологодских земляков - артельщиков-ледорубов. Мужики выпили за встречу, и понеслось так, что за полночь тепленького Савелия половой выволок на порог трактира. До дворницкой Пережигин добрался сам на четвереньках, в полном беспамятстве пал на койку и забылся.

Подскочил он в седьмом часу утра от страшного прозрения: ворота на ночь не запер! Если околоточный узнает, будет по шее, как пить дать. Савелий прислушался: вроде во дворе тихо, может, и пронесет. В углу на деревенском сундуке дремала жиличка, накрывшись старым одеялом.

Второпях влез Савелий в тужурку, повязал фартук с бляхой, схватил лопату и выскочил на морозец. Снегу за ночь насыпало по щиколотку, а ворота так и есть: распахнуты во всю ширь. Выглянув из подворотни, Пережигин околоточного не приметил. Знать, повезло. Теперь уж и ворота можно оставить, будто отпер только что.

Дворник сладко зевнул, воткнул лопату в ближний сугроб, поднажал, но вдруг уперся во что-то твердое - вперед никак. Савелий шевельнул черенок и замер: из сугроба показался ботинок на шнуровке с маленьким каблучком.

Выронив лопату, которая по свойски тряхнула замерзшую ногу, Пережигин перекрестился, забыв про шапку, заметался по улице, тут же опомнился, вытащил из кармана свисток и дал две длинные трели.

Младший городовой II-го участка Васильевской части Иван Балакин полчаса тому вышел на утренний обход и уже намерился вернуться в натопленный участок, когда услыхал сигнал тревоги. От бега по морозу городовой запыхался и грозно уставился на дворника:

- Савелий, ты чего шумишь, людям спать не даешь?

Дворник, бледный и без похмелья, смог только вытянуть палец к сугробу.

- Вона, что…

Сдерживая форменную мерлушковую шапку, Балакин нагнулся, присмотрелся и растерянно пробормотал:

- Ах ты, мать честная!

- Я и говорю… - веско поддержал дворник.

- Надо же, видать ночью замерзла. Шла-шла, упала и околела.

- Видать, выпимши.

- А ты где был, стоеросина? - осерчал городовой.

- Так, это как полагается, ворота запер и того…

- Того! Перегаром за версту разит! Чего стоишь? Разгребай!

Савелий отшатнулся:

- Кто, я?!

- Нет, я!

Поняв, что представитель власти спуску не даст и деваться некуда, хорошо хоть ротозейство не открылось, Пережигин мелко перекрестился, ухватился за лопату и зажмурился. Но тут городовой остановил.

- Погоди…

Из снега, рядом с ботинком, виднелась окостеневшая кисть руки. И что странно: руку прижимала к чулку серая тряпица.

- Делать-то чаво? - дворник застыл с лопатой наперевес.

- Так, Пережигин, я здесь сторожу, а ты дуй в участок, - мрачно проговорил Балакин.

- Это зачем?

- Савелий, да ты, белены объелся?! А ну, пулей!

Дворник отшвырнул лопату и кинулся со всех ног в конец 5-й линии, где находилось Управление II-го полицейского участка Васильевской части.

2

Свора зевак, презрев мороз и солнце, росла быстрее снежной лавины, шесть городовых с трудом осаживали публику, желавшую принять участие в уличном развлечении. Люди переминались, отгоняя стужу, над толпой клубились облачка дыхания. Однако, находку даже сам пристав тронуть не посмел, ждали сыскную.

По обледеневшей мостовой бойко зацокали подковы и встали под протяжное "тпрууу" извозчика. Видать, ехали быстро, от лошадиной спины валил пар. Из саней ловко, хотя чуток косолапо, выбрался господин довольно полного телосложения, надежную шею укутало теплое кашне, мягкий котелок смотрелся мелковатым на крупной голове, а от ветра защищал поднятый воротник добротного пальто. Господин носил густые, но аккуратные усы, несколько кошачьего фасона, при ходьбе же слегка горбился.

Городовой Романов отпихнул ротозеев и толкнул плечом напарника:

- Балакин, это кто пожаловал?

- Разве не знаешь?

- Я-то на службе первый год…

- Ванзаров это.

- А, ну да… Осади, неча тут смотреть, расходись! - замерзший Романов, так и не поняв, кто такой, стал греться, пихая любопытных.

Коренастый господин, в котором городовой узнал чиновника сыскной полиции, поздоровался с участковым приставом Андрианом Щипачевым, страстно желавшим выразить служебное почтение, и узнал у фотографа полицейского резерва, сколько требуется для протокольных снимков.

Вспыхнул магний, фотограф убрал треногу и отошел в сторонку.

Ванзаров грузно опустился на корточки и легонько смахнул тонкий наст подмороженного снега. Скрюченная рука и ботинок торчали из плотного куля небеленой материи, концы которого стягивал бантик узла. Вязка простая - далась легко, полы материи раздвинулись, раскрывая тряпичный кокон. В нем покоилось тело, согнутое пополам. Остекленевшие глаза прикрывала сеть темных волос, рот широко раскрыт, бледная кожа подернута патиной инея. Видимо, бедняжка лежит с глубокой ночи.

Толпа притихла. Смерть женщины кажется чувствительной публике особенно ужасной. Но для тренированного глаза неприятная находка выглядела обычно. Скорее всего, тривиальная история: девицу укокошили поблизости и под покровом ночи вынесли на улицу, но душегуба что-то спугнуло, и он кинул тело у первого угла. Найти преступника труда не составит.

Околоточные обойдут соседние кварталы, и через день, может два, узнают, откуда пропала барышня. Потом найдут ее дружка, доставят в участок, снимут допрос. Он признается. В общем - рутина, сыскную полицию можно было не вызывать, пристав и сам обязан был справиться. Девчонку, конечно, жаль, молодая, на вид не больше двадцати, одета не богато, но чисто, точно не проститутка. И хоть при внешнем осмотре ран от ножа или следа удавки не заметил, Ванзаров не сомневался, что дело обстояло именно так. Одно лишь показалось странным: полушубок натянули на одну руку барышни, платок же и меховую шапочку положили рядом с телом. Видимо, убийца в панике сначала пытался одеть жертву, но, потеряв обладание, бросил как есть.

Больше здесь искать нечего. И Ванзаров отряхнул с перчаток снег.

Фотограф спросил, может ли он продолжить съемку. Чиновник сыскной полиции отступил и налетел спиной на пристава. Щипачев подобострастно кашлянул, поддерживая начальство:

- Родион Георгиевич, желаете допросить свидетеля, нашедшего тело? Смущенный неловкостью, Ванзаров буркнул что-то неразборчивое.

По мановению руки пристава, подвели Пережигина. Оробевший дворник понуро стянул колпак.

- Ты, братец, нафел? - дружелюбно спросил Ванзаров, глядя снизу вверх на верзилу.

- Я, вашбродь…

- А скажи-ка …

- Савелий…

- …Савелий, ночью ничего не слыхал?

- Ничегошеньки… - Пережигин отвел глаза. - Как ворота запер, так тихо.

- Никто из жильцов поздно не возврафался и калитку не отпирал?

- Как ворота запер - никого.

- Запер, говорифь? А что же вон там, в подворотне, снега намело? Под утро ты их запер, не рассказывай сказки, голубчик.

Важный господин издавал смешной звук, в котором путались "с", "ф" и "ш", как заблудшие овечки. В устах крепкого мужчины невинный дефект речи казался трогательным, если вовсе не обезоруживающим, особенно для дам. Родион Георгиевич это знал, и нагло пользовался ошибкой дантиста в интересах сыска, очаровывая и сбивая с толку. Вот и Савелий поддался на обаяние: вместо упрямого запирательства растер лапой глаз и признался в преступном небрежении. Но толку с этого было никакого.

Отдав приставу распоряжения, Ванзаров уже натянул перчатки, чтобы откланяться, но для очистки совести спросил:

- Савелий, а не вафего дома квартирантка?

Дворник набрал воздуху в мощную грудь, решительно шагнул к трупу, нагнулся и вдруг удивленно присвистнул:

- Так это ж… ей Богу, она…

- Никак, барыфня знакома? - Родион Георгиевич изобразив несказанное удивление. - Как звать? Где проживает? Докладывай.

- Как звать, не знаю… - солидно шмыгнув носом Савелий. - И где, значит, проживает тоже неведомо…

Возмутившись такой наглостью в конец зарвавшегося дворника, пристав влепил крепкое словцо.

- А вот к кому в гости хаживала, видал… - мстительно закончил Пережигин. Он нарочно тянул резину, со значением заглядывая в глаза "доброго барина".

- Не томи, Савелий… А я похлопочу, чтобы господин пристав отменил взыскание. Так ведь, Андриан Николаевич?

Щипачев выдавил лишь бессильный хрип.

- Значит, девица энта, уже с полгода ходють в пятую квартиру… - доложил осмелевший дворник.

- Вчера была?

- Вот вчера не приметил, не обессудьте. А так, шастала туда-сюда.

- К кому ходила?

- Известно к кому. К господину Серебрякову.

Видно судьба приготовила новогодний подарок: самое быстрое раскрытие убийства в истории петербургской сыскной полиции.

Пристав в сопровождении городовых и Пережигина был отправлен доставить названного господина немедленно, вынув хоть из постели.

3

Подъехала медицинская карета с красным крестом в белом круге и шкафными дверцами над задними колесами. Санитары положили носилки в снег, но Ванзаров попросил не трогать труп, лишь простыней прикрыть. К этому часу сходка зевак заметно поредела - на морозе зрелище требуется поинтересней.

Родион Георгиевич склонился над телом и засмотрелся в заледеневшее лицо. Что-то странное показалось ему в таком простом преступлении.

Надо сказать, что в полиции коллежский советник заслужил репутацию везунчика. Ему доставались самые запутанные и гиблые дела, от которых, как могли, открещивались другие чиновники, а он впрягался и рыл, не боясь крови, грязи и утомительных розысков, пока виновный не оказывался за решеткой. Его подстегивала любовь к делу, которая не остыла за пять лет службы. Но сейчас, примерзая к снежной мостовой, Ванзаров поймал себя на чувстве доселе не ведомом: он испытал сомнение. Интуиция послал смутный сигнал тревоги.

Зябкие мысли развеяло появлением пристава, который толкал господина без шапки, зябко кутающегося в бобровую шубу и изрыгающего обильные проклятия.

Первым впечатлением Родион Георгиевич дорожил особо. Вот и сейчас постарался оценить: невысокий, глубокая залысина, редкие курчавые волосы помечены сединой, всклоченная борода, обширная синева разошлась под глазами. Вывод странный: скорее запойный комик провинциальных театров, чем профессор.

- Как смеете, болваны, остолопы, тащить больного человека на мороз, мерзавцы! - прохрипел господин. - Надо, господа, дело делать, а не произволом заниматься!

- Если не офибаюсь, доктор Серебряков?

- Профессор! Вы что за субъект, позвольте спросить?

- Ванзаров, сыскная полиция, - Родион Георгиевич прикоснулся к котелку.

- Какое хамство! Я болен и требую меня немедленно отпустить. Я буду жаловаться вашему начальству! - Серебряков запахнул шубой ночную пижаму. Стоял он в тапках на босу ногу. Пристав Щипачев выполнил приказ слишком буквально.

- Маленькая формальность, - уверил Ванзаров исключительно вежливым тоном и приподнял край простыни. - Извольте взглянуть?... Это вы убили даму?

Разозленный господин поступил непредсказуемо: замер с выпученными глазами и, схватившись за остатки шевелюры, истошно завопил:

- О владыка сущего! О Сома милостивый! За что?! Машенька!

4

Подозреваемый казался совершенно подавленным, а потому Ванзаров пожалел больного старика и не отправил на допрос в участок. Размазывая замерзающие слезы, профессор безвольно поплелся в дом, голые пятки проваливались в снег, кажется, не замечая холода.

Серебряков повел коллежского советника прямо в кабинет, отличавшийся образцовой мрачностью. Полутемную комнату с плотными зелеными шторами до потолка наполняли стеллажи с книгами, тускло блестело тертое золото корешков. Судя по названиям, которые удалось мимоходом разобрать, здесь собралась отличная библиотека по магии с мифологией.

Кафельная печь совершенно не грела, и Родион Георгиевич пожалел, что снял пальто. К тому же досаждал какой-то неприятный запах.

Профессор завернулся в шотландский плед и забился в скрипучее кресло. Прямо над его головой оказалась репродукция с гравюры Рембрандта: доктор Фауст вызывает светящийся шар с магическими письменами. Освещенный настольной лампой с широким абажуром, Серебряков выглядел зверьком, загнанным в угол. Рыдать перестал, но часто и тяжело дышал, даже не предложив гостю сесть:

- Говорите быстрее, что вам еще надо?

- У вас инфлюэнца? - с участием спросил Ванзаров.

- Нет, мой организм… Прошу вас, ближе к делу! Вы, кажется, спросили, не я ли убил Машеньку? Так вот вам мой ответ на все ваши мерзкие вопросы: нет и еще трижды - нет! А теперь - убирайтесь!

Ванзаров простил хамство, сохранив исключительный дипломатизм:

- Позвольте узнать фамилию Марии…

- …Эдуардовны. Ее фамилия Ланге.

- Кем вам приходится?

- Хорошая знакомая.

- Вы женаты?

- Нет, я никогда не был женат. Я не считал возможным перейти мост, который отделяет любовницу от жены. Она была моя ученица. И помощница.

- Что-то вроде секретаря? - как можно наивнее уточнил Родион Георгиевич.

- Она была единомышленником и… другом. - Серебряков всхлипнул. - У нее тяжелая судьба. И я считал своим долгом всегда помогать ей, чем только мог. Впрочем, это теперь уже не важно.

- Как давно знакомы?

- Не помню… может быть, год, два, какая разница!

- Могу ли знать, где состоялось знакомство?

- На моих лекциях, естественно.

Пригладив ус, Ванзаров изобразил глубокий интерес:

- Профу профения, не успеваю следить за новинками науки: то, знаете, труп найдут, то ограбят кого-нибудь, что вы читаете?

- Историю религий.

- Популярный богослов?

- Немедленно вон! - вдруг заорал профессор, тут же закашлялся и задохнулся. - Вы, полицейские, лезете с грязными лапами в душу человека, у которого погиб близкий друг!

- Могу ли… - начал Родион Георгиевич, но Серебряков резко оборвал:

- Не надо! Не притворяйтесь дураком, Ванзаров! Выпускник Петербургского университета не имеет морального права так низко опускаться!

Чиновник сыскной полиции не мог вспомнить случая, когда бы растерялся на допросе. Но этому полуживому человечку удалось привести его в замешательство.

- Сколько бы лет ни прошло, педагогу не забыть подающего такие надежды студента юридического факультета. На вас молились все преподаватели. И чем кончили? Сыскной полицией. Какой позор! - профессор злобно фыркнул.

Ну, конечно! Лекции доцента Серебрякова не были столь популярны, как чтения Менделеева, Бутлерова и Фаворского, но определенную известность в студенческих кругах он имел. Правда, за это время молодой доцент здорово изменился. А вот Родион Георгиевич никогда не умел прощать обиды и покорно подставлять другую щеку, а потому на удар отвечал - ударом.

- Я отлично помню, как вы преподавали на кафедре химии. Вместо скучных формул - зажигательные идеи о всеобфем братстве, равенстве и свободе. Виноват, если перепутал порядок слов, в полиции несколько тупеефь.

Серебряков сел в кресле прямо и уперся руками в стол:

- Вы слуга империи, вам меня не понять. Уходите.

- Но я хочу понять, профессор.

- Не смешите! Разве может жалкий обыватель понять великий замысел Фауста? Его мечту… И жертвы, которые он принес ради нее!

- И даже Марию Ланге?

- Нет! Нет! Нет! - как будто из последних сил просипел профессор.

- Извольте домафний адрес барыфни Ланге.

- Я не знаю. Маша приходила, когда хотела, мы беседовали, обсуждали…

- Когда была в последний раз?

Профессор поерзал в кресле:

- Не помню. Кажется, третьего дня…

- А вчера вечером?

- Меня не было дома.

- Где проводили вечер?

- Преподаватели Бестужевских курсов пригласили меня на праздничный бал. Я не мог отказаться. Вернулся довольно поздно. И лег спать. А утром проснулся от страшного грохота, устроенного вашим жандармом.

- Бестужевские… это здесь, недалеко, на Васильевском? - как бы припоминая, спросил Ванзаров.

- Да, на Десятой линии. Меня видели сотни людей. Коллеги поднимали тост в мою честь. Я не возвращался ночью в маске, чтобы… - профессор подавил всхлип.

С некоторым сожалением Родион Георгиевич отметил: у старика верное алиби. Хотя подозрения с него отнюдь не сняты.

- Когда вернулись домой, ворота были закрыты?

- Понятия не имею. Я не замечаю бытовые мелочи.

- Позволите последний вопрос? Благодарю… Кто мог убить госпожу Ланге, и почему ее тело оставили около вафего дома?

- Умоляю выяснить это как можно скорее! И поймайте убийцу, господин сыщик!

Ванзаров изысканно поклонился и поблагодарил, хотя мало кто догадывался, как он ненавидел слово "сыщик". Не сыщик, а чиновник сыскной полиции.

Проходя мимо книжного шкафа, Родион Георгиевич приметил фотокарточку, небрежно воткнутую между томами, и быстро вынул. Среди нескольких персонажей и самого Серебрякова была запечатлена Мария Ланге. Фотография оказалась необычной, даже на редкость странной. И можно сказать, неожиданной.

Профессор увидел, что позволил себе полицейский и завопил:

- Как смеете! Немедленно отдайте!

Ванзаров покорно вернул карточку:

- Тоже вафи ученицы?

- Это вас не касается. Прощайте.

Уже в дверях, Родион Георгиевич обернулся:

- Отчего не держите кухарку?

- Я ее выгнал, - буркнул профессор.

- Воровала?

- Надоело терпеть глупую бабу. Да еще и глухонемую.

- Господин Серебряков, извольте никуда не отлучаться из города. Вы можете понадобиться вскоре.

Дверь захлопнулась в вершке от крепкого носа Ванзаров.

5

Замерзший околоточный переминались с ноги на ногу, ожидая указаний сыскного начальства, но Ванзаров подозвал дворника:

- Савелий, а давно профессор кухарку выгнал?

- Да уж, почитай, десятый день как…

- И куда делась?

- У меня живет, в светелке. Куда ей? Глухая и немая, - дворник жалостливо охнул.

- Как же жена?

- Так померла моя хозяйка, - Савелий перекрестился, - Уж года два тому. А так хоть живой человек. Да и жалко убогую. Много не ест, по двору помогает.

Околоточный проявил служебное рвение и встрял:

- Я разрешил, ваше благородие, пусть поживет убогая. Но если прикажете…

- Нет-нет, не надо… А сбегай-ка, Савелий, за своей приживалкой, - честно говоря, Ванзарову захотелось из любопытства взглянуть на женщину, которая терпела вздорного профессора.

- Вон она, - указал дворник.

Сгорбленная старушка, плотно обмотав голову драным платком, прижалась к дворницкой, настороженно следя за полицейскими.

Ванзаров махнул, подзывая ее. Немая приблизилась, поклонившись в пояс, как деревенская.

Родион Георгиевич склонился и гаркнул прямо в ухо:

- Как звать?

Матушка подняла сморщенное личико, улыбнулась и издала протяжный стон.

- Глухая, одно слово. Я тут давеча самовар уронил, так она даже не шелохнулась! - дворник, кажется, гордился, что его приживалка глуха как надо, первый сорт.

Что поделать, пришлось отпустить несчастную калеку. Старушка отбила другой поклон, глянула из-под платка, будто запоминая, и смиренно засеменила восвояси.

- Господин Ванзаров, какие будут приказания? - околоточный прямо рвался в бой.

Коллежскому советнику выправной служака не понравился, и он приказал сухо:

- Обойти квартиры, опросить жильцов. Действуйте как обычно.

Во двор вбежал рысью невысокий, сухощавый мужчина, с тонкими чертами лица и заостренным, прямым носом, про который физиономист непременно сказал бы: "выдает прямой и цельный характер". Господин носил короткие черные усики, несмотря на мороз, шарф не повязал, а идеально-белый воротничок рубахи плотно стянул галстуком черного шелка.

Околоточный резво козырнул:

- Здравия желаю, господин Джуранский!

Вбежавший господин машинально поднес руку к шляпе, как будто собрался отдать честь, но вовремя спохватился и просто кивнул.

- Родион Георгиевич, что ж вы меня не захватили? - несколько обиженным тоном проговорил он, пожимая ладонь начальника.

- Пустяки, Мечислав Николаевич, хватит, что меня из постели подняли. В обфих чертах знаете?

- Так, точно, пристав доложил…

Надо сказать, что господин Джуранский негласно числился лучшим помощником Ванзарова, а за глаза носил кличку "Железный Ротмистр", заработанную стальным кулаком бывшего кавалериста, но более всего личным характером: честным, трудолюбивым, но упрямым до тупости.

Ротмистру сыскной полиции тут же была поручена масса дел. Во-первых, выяснить в адресном столе, где проживала девица Ланге. Во-вторых, точно установить, до какого часа профессор Серебряков присутствовал на балу Бестужевских курсов, если такое будет возможно. В-третьих, организовать смену филерского наблюдения за домом. А в-четвертых, выяснить по картотеке, не проходил ли профессор по каким-нибудь, пусть даже самым незначительным, делам. Родион Георгиевич искренно постарался, чтобы поручений хватило на весь день.

- Сделаем! - ротмистр деловито насупился и тут же хлопнул себя по ляжке. - Что ж я… Вас же Лебедев срочно просит прибыть в участок.

6

Штабс-ротмистр Особого отдела полиции Юрий Жбачинский был истинным виртуозом в своем деле, а потому считал, что общение с агентом должно напоминать игру и украшаться романтикой. Для этого не жалел он сил и выдумки. И до сих пор удача ему благоволила: ни один его агент не был разоблачен. А ведь работали они не с обычными уголовниками, а с безжалостными террористами-революционерами.

Политический сыск для Жбачинского стал не просто службой. Он занимался борьбой с врагами империи с такой страстью, на какую вообще способен офицер секретной полиции за скромное жалованье полторы тысячи годовых.

Но сегодня Юрий Тимофеевич шел на свидание с малозначительным агентом Дианой с крайней неохотой. Агент новенький, задание получил первое, что-то вроде учебного боя. Жбачинскому хотелось как можно скорее получить отчет и сразу направиться на прием Департамента полиции в ресторане "Дононъ". Штабс-ротмистр настолько несерьезно относился к Диане, что позволил себе опоздать на четверть часа, наслаждаясь коньяком и воздушными пирожными в "Cafe de Paris" в Пассаже.

Когда же явился в квартиру на Крюковом канале, которую снял для таких встреч, Диана задернула шторы и включила электрический свет. Не снимая пальто, Жбачинский прошел в комнату с большим круглым столом, навроде гостиной.

- Прошу прощения, Диана, срочное совещание.

Девушка не ответила.

- Ну-с, что у нас нового за прошедшие двадцать три дня? - Жбачинский точно помнил, когда состоялась последняя встреча.

Он не заметил болезненный вид агента, более того, искренне считал, что симпатичной женщине бледность к лицу. А Диана была очень симпатична. Но Жбачинский не позволял себе смешивать работу и страсть к женщинам.

Диана молчала.

Штабс-ротмистру захотелось кончить эту ненужную встречу.

- Голубушка, если у вас нет новостей, не беспокойтесь. Я пойму. Поработайте еще месяцок с профессором, а если ничего не накопаете, мы для вас что-нибудь придумаем, - он приветливо улыбнулся.

Но ответа так и не дождался.

- Ну, хорошо, - Жбачинский встал, решив, что с Дианой все понятно. Обычная пустоголовая кукла, захотела поиграть в шпионов, у нее ничего не вышло, и барышня не знает, как выкрутиться. - Давайте договоримся: недельки через две, ну, числа 15-го января, встретимся здесь, и, может быть, у вас будет что рассказать. А сейчас позвольте откланяться.

Жбачинский даже протянул руку через стол.

Диана посмотрела прямо в глаза штабс-ротмистру.

- Юрий Тимофеевич, не знаю, как вам сказать. То, что я узнала, представляет страшную опасность, это такое… такое… - ее голос натурально дрожал.

- Ну-с, и что же такого трагически страшного вам удалось узнать? - постарался сказать Жбачинский как можно мягче.

- Я вам все расскажу, все… - Диана по-детски всхлипнула. - Только, пожалуйста, прошу верить всему, что скажу. Дайте честное слово, хорошо?

Жбачинский едва не рассмеялся:

- Честное офицерское слово, Диана, поверю каждому слову. Так что стряслось?

7

Середину мертвецкой II-го участка Васильевской части занимал анатомический стол из цельной плиты мрамора. Свет на него падал от стосвечовой электрической лампочки, висящей под жестяной тарелкой абажура. Чтобы тела на металлических полках, не портились, тут постоянно хранились бруски льда. Закладывали их по секциям стеллажей, а те, что не влезли, держали складом под мешковиной. Даже летом здесь было так холодно, что полицейские, прежде чем войти, накидывали шинель.

Доктор Горн, врач участка, с удовольствием глотнул обжигающий чай с коньяком и подумал, что так везет не каждому. Ведь сегодня ему посчастливилось ассистировать звезде российской экспертной криминалистики, самому Лебедеву.

Звезда производил незабываемое впечатление. Клеенчатый фартук на величественном пузе болтался, как легкий передник горничной, а изящная фарфоровая чашечка выглядела в огромной лапе игрушкой.

Аполлон Григорьевич отличался отменным здоровьем, обожал сигары, красивых женщин и широкой горстью черпал от жизни все. Но мало кто знал, что балагур, произносящий за столом роскошные тосты, на службе занимается вскрытием трупов, определением ядов, разбором почерков, оценкой улик и нахождением причин смерти жертв разнообразных преступлений.

Лет двадцать назад Лебедев принял активное участие в создании первого в России антропометрического кабинета при Департаменте полиции. В нем проводились измерение и фотографирование преступников по системе Альфонса Бертильони, именуемой "бертильонажем". Замерив человека по одиннадцати параметрам, его фотографировали в анфас - профиль и составляли учетную карточку. С помощью бертильонажа Аполлон Григорьевич выявил несколько преступников, живших под чужими именами.

А еще Лебедев живо интересовался новинками криминальной науки, особенно дактилоскопией. В Европе дактилоскопия стремительно вытесняла бертильонаж, а в России с начала века появилась лишь пара обзорных статей. Лебедев начал снимать отпечатки пальцев и пытался сам построить систему их распознавания.

- Ну, и что вы думаете, Аполлон Григорьевич? - спросил Горн крупного, в прямом смысле слова, специалиста.

- А что тут, Эммануил Эммануилович, думать. Сами все видите. Крайне интересный случай, да. Не закурить ли нам по сигарке? У меня отличные, да! - эксперт хлопнул участкового доктора по плечу, отчего тот присел.

Горн смутился. Инструкция категорически запрещала курение в любых помещениях участка, а особенно во врачебной части и мертвецкой. Но отказать доктор не мог. Как раз вовремя распахнулась дверь, спасая Горна от служебного проступка, и в мертвецкой появился запыхавшийся Ванзаров.

Лебедев приветствовал коллежского советника тем, что красивым жестом смахнул простыню, обнажив лежащую до пояса:

- Прошу!

Свежие следы вскрытия на теле Ланге были зашиты суровой ниткой. И только сейчас Родион Георгиевич понял, что казалось таким необычным в лице жертвы: а ведь ее рот улыбался. Нижняя челюсть не отвалилась, как должно быть у трупа, а держалась на растянутых мышцах лица.

- Отогревали, чтобы выпрямить? - с удивлением проговорил Ванзаров.

- Да уж, коллега, вечно от вас поступает лежалый товар! - эксперт самодовольно хмыкнул.

- Пришлось повозиться.

- Аполлон Григорьевич, что за срочность?

Лебедев подмигнул доктору Горну:

- Ну как, коллега, расскажем этому талантливому чиновнику, что мы нашли? Так вот… - шутливый тон Лебедева бесследно испарился, - начнем с того, что вас должно больше всего интересовать: причина смерти…

- Безусловно.

- Таковой не обнаружено.

- Аполлон Григорьевич! - взмолился Ванзаров, лучше других познавший на своей шкуре, веселый нрав криминалиста.

Лебедев скрестил руки на фартуке:

- Факты таковы: на теле нет следов от ударов или порезов. Внутренние органы не подвергались воздействию. Кровоизлияния нет ни в брюшной полости, ни в легких, ни в черепе. Никаких признаков удушья. Согнулась она в три погибели, судя по всему, сама. Позвоночник не поврежден. Явных следов отравления нет. Такое впечатление, что здоровый организм просто выключили. Как будто фокусник приказал: "Умри!" - и кролик умер.

- Но хоть что-нибудь удалось установить?

- В желудке найдены следы жидкости, которую жертва пила незадолго до смерти.

- Яд?

- В том-то и дело, что нет.

Доктор Горн решил напомнить о своем присутствии.

- Я согласен с выводами Аполлона Григорьевича, - сказал он, чтобы хоть как-то остаться в увлекательной беседе.

- Спасибо, коллега, а то эти из сыскной такие недоверчивые, - Лебедев бережно похлопал маленького доктора по плечу. - Перед самой смертью дама пережила нервное возбуждение, которое привело к резкому увеличению жизнедеятельности организма.

- Имеете в виду предсмертную улыбку? - уточнил Ванзаров.

- Я имею в виду, что перед кончиной она скакала как горная козочка и парила в небесах радости, - криминалист развел руки, изображая птичку, такую очень даже большую птичку.

- А потом ее выключили, сложили вдвое и упаковали в холстину?

- Именно так, - подтвердил криминалист серьезным тоном.

Такие новости от любого другого эксперта, Родион Георгиевич, несомненно, счел бы за полный бред. Требовали улики, изобличающие Серебрякова, а не новые загадки.

- Поверьте, это беспокоит и меня. Если появилась жертва, которая умерла непонятным образом, я могу сделать вывод, что… - Лебедев повернулся к ассистенту. - Помогите-ка мне, коллега…

- Кто-то нашел бесследный способ убийства, - заторопился Горн.

- Вы представляете, что это значит? - трагически понизив голос, спросил Лебедев.

Ванзаров поклонился:

- Благодарю, Аполлон Григорьевич, сделали подарок под Новый год.

- Как говорится, чем богаты. Но это, дружище Ванзаров, только начало представления. Взгляните-ка сюда…

8

Поначалу Жбачинский слушал для очистки совести. Потом решил, что Диана сошла с ума или нагло врет. Но чем больше она рассказывала, тем мрачнее становился штабс-ротмистр. Он понял, что поймал не просто удачу, это дело может стать фантастическим успехом. Даже если в рассказе барышни, хлюпающей носом, половина правды, Особому отделу удастся не только утереть нос "охранке", но и предотвратить такую беду для государства, по сравнению с которой все революционные террористы - шаловливые детки. Под конец рассказа Жбачинский забыл о приеме в "Дононе", почувствовав азарт и дрожь охотника.

Диана, между тем, взирала со страхом и надеждой:

- Вы мне верите, Юрий Тимофеевич?

- Не знаю, что и сказать. Слишком фантастично.

- Значит, нет?

- Поверит ли начальство, вот в чем вопрос. Что еще можно предъявить, кроме ваших показаний?

- Вот что, - Диана поставила на стол хрустальный флакончик, наполненный мутно-зеленой жидкостью.

- Это оно? - спросил Жбачинский как можно спокойнее.

- Да…

- Выглядит безобидно… Есть еще?

- Кажется, да…

- Где хранится?

Диана беспомощно пожала плечами.

- Велись записи?

- Не знаю. Кажется, секрет смеси доступен каждому, потому что записан в древнем гимне. Его надо только правильно понять.

Жбачинский задумался: если один человек смог расшифровать состав, значит, сможет и другой. Вывод? Нужны срочные меры, чтобы все осталось в строжайшей тайне.

Но что делать с Дианой?

Барышня стала тайным агентом случайно. Год назад она приехала в Петербург из малороссийского городка поступать на словесно-историческое отделение Бестужевских курсов, чтобы получить аттестат учительницы. И вот, как-то раз, идя по Литейному проспекту, заметила, что негодяй напал на пожилую даму, вырвал из рук сумочку и скрылся в проходном дворе. Городовой попытался бежать за вором, однако быстро утомился и махнул на это рукой.

Диана зашла в полицейский участок, сообщила о возмутительном происшествии и заявила, что хочет поступить в отделение охраны порядка. Дежурный чиновник чуть чернильницу не проглотил, но в участке как раз оказался Жбачинский.

Обычно в Особый отдел не брали тех, кто предлагали свои услуги. Со времен легендарного Леонида Ратаева в агенты по личной инициативе не был принят никто. Отдел приглашал тех, кто был интересен или делал предложение, от которого нельзя было отказаться. К примеру, подследственному прямо в камере предлагалась свобода и заработок.

Но решительная девушка чем-то приглянулась Жбачинскому, и как настоящий игрок, он решил вылепить из нее агента. При этом агента "слепого", который будет не догадываться, кому помогает. Штабс-ротмистр отвел Диану в кафе и предложил, прежде чем поступить в отделение охраны, выполнить несколько поручений. Девица с жаром согласилась.

Жбачинский придумал барышне красивый псевдоним богини-охотницы и прочитал краткий курс начинающего агента. Как полагается, штабс-ротмистр доложил о новом агенте только своему начальнику - заведующему Особым отделом Департамента полиции, который предложил доверить ей, для пробы, не очень важное дело: слежку за профессором Серебряковым. Без жалованья, естественно. И вдруг мелкий агент приносит секрет заговора, равного которому не было в Российской империи. Это не наивные масоны с циркулями. Тут такое…

- И вот еще что, Юрий Тимофеевич, - подала Диана тихим голосом. - Профессор планирует в ближайшее время…

9

Указательный палец Лебедева показывал чуть выше груди девушки, туда, где заканчивался полостной шов, на черную закорючку. Крайне любопытную: меньше часа назад нечто похожее глядело с бесценной фотографии поклонниц профессора.

- Что это? - Родион Георгиевич уставился на Лебедева.

- Насколько понимаю, пентаграмма.

- Зачем?

- О, это не моя область. Хотя, помните "Фауста"?

Как прилежный юноша, Ванзаров увлекался в гимназии немецкой литературой и с замиранием сердца перечитывал сцену, когда Фауст призвал Мефистофеля. Хитрый искуситель предложил отдать душу за познание всех тайн. Но бес не смог выйти из кабинета ученого, потому что над дверью висела пентаграмма. Выходит, барышня нарисовала защиту от дьявола?

- Слыхал я, пятиконечную звезду использовали тайные братства, - произнес эксперт таинственно.

Ванзаров похлопал в замерзшие ладоши:

- Тайные братства по ведомству "охранки" и господина Герасимов.

- Хотите спихнуть? - тихонько спросил Лебедев.

- С какой стати? - там же ответил Родион Георгиевич.

- Ну, раз так, порадую еще одной, я бы сказал, забавной мелочью, - и криминалист скинул простыню до колен трупа.

Служба в сыскной полиции выучила Ванзарова справляться с любой неожиданностью: от визита министра Внутренних дел, до потери купчихой Левиной саквояжа с брильянтами. Иначе то, что предстало для обозрения, могло произвести неизгладимое впечатление, вплоть до полного лишения чувств и способности деторождения. Потому что меж ног девицы размещалось полновесное мужское достоинство.

Лебедев искренне наслаждался произведенным эффектом:

- Распространенное в природе явление: двунастие, или гермафродитизм. Греки считали его божественным. Что же касается данного экземпляра, очень редкий случай так называемого полного ложного двунастия.

- Как? - не понял Ванзаров.

- Существо перед вами - полноценная женщина. Но только с дополнительными половыми органами мужчины, - Лебедев нескромно приподнял отросток. - Она могла жить как нормальная девушка, но только до тех пор, пока не решила бы выйти замуж. Даже если учесть, что нашелся любитель редкостей, такие случаи в литературе описаны, бедняжка физически не могла стать матерью.

Родион Георгиевич медленно и глубоко вдохнул морозный воздух морга:

- Господа, профу дать честное слово, что подобный сюрприз останется тайной до окончания следствия. Лифние разговоры не нужны. Надеюсь, понимаете?

Эксперт и доктор пообещали держать язык за зубами и в медицинском заключении о вскрытии не упоминать двунастие жертвы.

Ванзаров искренно поблагодарил и натянул перчатки:

- С нетерпением буду ждать новых результатов.

- Не извольте беспокоиться, господин начальник! - криминалист вытянулся во фрунт, а в дверь мертвецкой вежливо постучались.

- Милости просим! - тут же крикнул Лебедев, набрасывая простыню на тело.

Стараясь не смотреть, робко вошел дежурный чиновник и пробормотал:

- Депеша для господина Ванзарова.

Как только бумажка попала по назначению, чиновник поспешно ретировался.

- Каков герой. Служит в полиции, а трупов боится, чудак, - с жалостью заявил Лебедев, и одним глотком допил остатки ледяного чая.

Родион Георгиевич развернул послание негнущимися пальцами.

Расторопный Джуранский успел передать сведения в адресный стол, а ответ пришел по полицейскому телеграфу: "По представленному запросу от сего дня сообщаем: Мария Эдуардова Ланге среди проживающих в С.-Петербурге не числится".

10

Жбачинский верил: страх - клеймо слабых людей. А Юрий Тимофеевич считал себя сильным человеком, который никогда не растеряется. Но сейчас испугался. Потому что сопоставил брожение на петербургских заводах с тем, на что, решился профессор. В результате - не просто хаос, а катастрофа. Не о наградах думать, о спасении Отечества.

Но что делать с Дианой? Она все знает и может…

Штабс-ротмистр нащупал в кармане шелковый шнурок и, не переставая нахвалить, приблизился, обошел и начал поглаживать плечи девушки, как бы успокаивая и утешая. Дальше - все просто.

Диана не поняла, что случилось. Импульсивно вцепилась в удавку, но шнур вдавился в кожу, стягивал горло. Барышня хватала пальцами воздух, но достать душителя за спиной было невозможно. И тогда на последнем дыхании она потянулась к спицам, забытым на столе, нащупала, сжала кулачком и с размаху воткнула позади.

Раздался сдавленный хрип, под тяжестью оседающего тела шнур вонзился в горло, а потом вдруг резко ослаб.

Хватая ртом, как рыба на льду, Диана сорвала удавку.

У ее ног штабс-ротмистр бился в конвульсиях, цепляясь за жизнь, пытаясь вырвать из горла спицы. В этом последнем бою он сражался не за себя, а за империю, над которой нависла беда. Но в этот раз судьба поставила на другого. И он проиграл. Жбачинский дернулся и затих окончательно.

Все еще тяжело дыша, барышня схватила флакончик с зеленой жидкостью и, выскользнула из квартиры…